Category: лытдыбр

Концерт Соколова



Поделюсь сложными впечатлениями о недавнем концерте Григория Соколова в БЗФ. Прошу не воспринимать  как рецензию, меньше всего в жизни я хочу писать рецензии, видит Б-г,  все это не более чем рассуждение на тему.   Ибо Григория Соколова нужно воспринимать (нравится или нет) отдельно, есть в нем "что-то", назовем это так, что категорийно отличает его от большинства прекрасных пианистов настоящего и прошлого.

Сначала немного про атмосферу. Ажиотаж приезда Соколова захлестывает город все сильнее с каждым годом. Но в этот раз творилось  что-то особенное. Поскольку в прошлом году Соколов не приехал, и действовали прошлогодние билеты, плюс еще новых подпродали, зал просто ломился от толп слушателей. На всех служебных входах на этот вечер поставили новых вахтеров, которые пропускали сотрудников, норовивших провести с собой еще по 10 человек,  строго по служебному удостоверению. И правда, впору было конную милицию ставить, народу было через край.  Все-таки городок наш городок, а что-то понимает.

Я-то еще помню, как моя учительница приносила в класс билеты на Соколова, полученные от Фроны Наумовны, легендарного филармонического распространителя,  и строго объявляла всем родителям, что надо купить и пойти. Вздыхали, покупали и шли. Потом, конечно, не жалели. Следующим этапом спустя лет 10 было, когда Фрона стала продавать билета на Соколова "с нагрузкой" - снова вздыхали и покупали, концертов Соколова пропускать уже было не принято. Последние лет 15  концертов Соколова в СПб - это какая-то истерика по нарастающей, иначе это не назовешь.

Теперь собственно про его игру. Читала уж в фейсбуке  про то, что Соколов не может играть романтическую музыку. Ну кем нужно быть чтобы такое писать... ну ладно, уже не удивляемся ничему.
Но критики на первое отделение Шуман - Арабеска и Фантазия до мажор - раздается достаточно,  и невозможно не согласиться с некоторыми ее тезисами.
Два вышеозначенных  произведения Соколов соединил в одно, начав Фантазию attacca, что хоть не лишено логики, формально все-таки волюнтаризм в духе Ланг Ланга. Насладившись первым Leicht und zart Арабески, впрочем, не без сюпризов, по словам одного моего друга, присуствовавшего на концерте, в виде взрывающихся, как мины под ногами, басов в кадансе, в  Minore 1 мы были погружены в пучины, я не боюсь этого слова,  бетховенских, если не малеровских страстей, что мне показалось, честно говоря, некоторым преувеличением.  Эта несчастная страничка тянулась вечность и вынула всю душу, зато переход к первому разделу был, конечно божественный. В Minore 2 Соколов не обошел вниманием пунктирный ритм, сделав его самоцелью, и остановив движение по принципу лежачего полицейского. При возвращении первой темы и в  Langsam  начались эти невероятные по мастерству педальные наложения доминанты на тонику, в преддверии Фантазии, которая на этом построена. Описать то, что он делает при помощи педали, весь этот микс, - сдаюсь, у меня нет для этого слов. Невероятно. Далее Фантазия Шумана.


Durch alle Töne tönet
Im bunten Erdentraum
Ein leiser Ton gezogen
Für den, der heimlich lauschet

все так, не засекла хронометраж, но мне показалось, что он играл первую часть  вечность. Пьеса очень неровная по музыке сама по себе, и Соколов сильно меня ею измучил. Здесь я впервые удивилась относительно громкому и несколько прямому форте в аккордах. Дело в том, что я хорошо знаю этот зал,  знаю, как звучит в нем рояль, как трудно его наполнить именно форте, в особенности, когда народ висит на люстре,  когда  акустика совсем сухая.


Это одна из легенд, что в этом зале превосходная акустика. С оркестром дело обстоит лучше, но для солистов акустика в этом зале очень сложная, почти критическая. Ведь изначально он не для того строился, разве можно сравнить его акустику с просчитанной и прохлопанной японцами идеальной акустикой КЗ Мариинки, к примеру?

У Соколова  форте просто било по ушам, что вовсе для него не характерно. У меня есть подозрение, что что-то было сделано с роялем, чтобы он звучал громче, а побочным действием стала его фальшь и дребезжание. Зная, с каким религиозным чувством относится Соколов к состоянию инструмента и тонкостям настройки, я просто не могу связать все это воедино.  Странно, ничего не скажешь. Есть еще инфа, полученная по личным каналам, что "когда Григорий Липманович в атаке, он сильно бьет ногами по педалям". А сильный нажим на левую педаль на Стейнвее может дать эффект разбалансировки всей механики. Вот, думаю, здесь что-то такое произошло.

Вторая часть Фантазии, Mäßig, была действительно Mäßig. Практически без движения - пытка! Там не Бог весть какая музыка - в духе финала Симфонических этюдов и других бравурных финалов, которые, как известно, Шуману не удавались. И хочется, чтобы все это поскорее пронеслось, ан нет. Etwas langsamer было практически Lento, как у Ганса Христиана Андерсена, мальчик выкладывает слово "вечность" .

Движение появилось лишь в финале, видимо, поняв, что мы сейчас, образно выражаясь, околеем, или по собственному желанию Соколов немного прибавил газу, в общем, к началу антракта слушатели были, что называется, "в мясо". Потому что это не было банально скучно.  Это было трудно. Требовало большого напряжения. Естественный ток (от слова "течь") музыки все время намеренно прерывался.

Невозможно себе представить, что все это - остановки, торможения, медленные темпы и проч. -  не было продуманным и на 100%  реализованным решением пианиста. Зачем? - это предстоит понять.

Во втором отделении был Шопен. В си-мажорном Ноктюрне ор. 32 Соколов поманил собой прежним - прелесть и дуновение ветерка, уникальное искусство звуковедения, томление в напряжении интервалов и тд, но во втором Ноктюрне этого опуса опять - тяжесть и заторможенность. И тем не менее, после трудного шумановского отделения снова начинаешь ценить Шопена. Все-таки чувак не кастрюли паял.

И вот - Соната b-moll. Тут дело в чем: музыка эта, как известно, драматичная. У Соколова она драматична в кубе. И очень, очень медленно. С замедлениями, остановками и началом в новом, еще более медленном темпе. Чего стоит  заключительная партия первой части, a tempo, которую он начинает нарочито  в полтора раза медленнее... В общем, чтобы всего этого снова не переживать, просто скажу, что первые две части он играл минут 25, не меньше. Скерцо из "просто" инфернального превратилось в разверзшийся уже  ад. В общем, мем "больше ада" сюда как нельзя лучше подходил.

и вот, Траурный марш. Здесь все, кто слушал,  единодушны - 3 и 4 части Сонаты стали  кульминацией концерта, невероятной силы  взрывом, впечатлением на всю жизнь. Причем впечатлением не от филигранного мастерства (которое, конечно же, никто не отменял), но от мощнейшего трагизма, лаконичности и отсутствия всяких красивостей, ветерков и проч. шелестов в финале. Таких рыданий помню я только в его давнишнем fis-moll Полонезе, где при наступлении репризы, помню, у многих в зале вздрагивали плечи от плача.

Нет, об одном эффекте я все же скажу. Без этого рассказ будет неполным. В репризе Траурного марша, когда создается видимость проходящей мимо процессии, приближения ее, максимального звучания, а затем постепенного удаления,  вот тут, в удалении, Соколов делает потрясающую вещь: верхние голоса аккордов еще фортиссимо, тогда как середина и низ проваливаются, уходят в песок. Как у Ахмадуллиной:


Работу малую висок
еще вершит. Но пали руки,
и стайкою, наискосок,
уходят запахи и звуки.


В свете этого по-другому понимаешь и решение первых двух частей Сонаты: не играй он их  так, не было бы эффекта от третьей и четвертой; он  не был бы подготовлен всем предшествующим.
Что навело меня на такую мысль: Соколов выстраивает драматургию ВСЕГО концерта целиком, от первых нот до последних нот бисов. Его единица музыкального мышления - концерт, не раздел, не часть, не даже произведение целиком, а весь концерт. Он гениальный архитектор, поэтому, даже когда не все нравится, ты сидишь и слушаешь, все слишком идеально выстроено, чтобы ты мог отвлечься хоть на секунду.

Пять бисов - четыре обычных, миниатюры Шуберта и Шопена, один необычный, Прелюдия Дебюсси "Канопа". И грусть и боль было уже скрыть, и стало окончательно ясно, что все здесь - о  страдании и боли, кричащей, ревущей, через край. Кто-то смог это выразить полнее Соколова? Не припоминаю. Страдания именно русской души, как у Чайковского, на разрыв.

Все-таки раньше он (Соколов) таким не был. Меняется. Трудно ему соответствовать, по правде говоря. Только еще много раз слушать. Пусть будет здоров. И хоть немного счастлив.